Г.Ф.КУНГУРОВ

АЛБАЗИНСКАЯ КРЕПОСТЬ




ЧАСТЬ ПЕРВАЯ


ДРАГОЦЕННАЯ ТВАРЬ

Древний городок Мангазея стоял на берегу реки Таза, на перевале к
великому Енисею. Обосновался тут царь московский неспроста: царские
воеводы исправно собирали с покоренных сибирских народцев соболиный ясак в
государеву казну.
Быстро расцвела Мангазея, тянулись к ней за счастьем купцы, ратные и
служивые люди, промышленный и гулевой народ.
Жили царевы люди привольно.
Только недолго цвела Мангазея. Промышленные людишки, звероловы лесные
нашли места новые, богатые, звериные, реки рыбные и пути от Москвы ладные.
Мангазея захирела.
Умирала Мангазея худой смертью: спешно разбегались людишки, вслед за
ними торопливо бросали лавки купцы, рушились заезжие избы; доживал
последние дни и кабак, что стоял на бугре возле самой реки Таза. Около
кабака утоптана земля гладко. Решались тут жаркие споры. Каждый стоял за
себя как мог: кто кулаком, кто дубьем, кто чем попало.
Но что было, то прошло.
Горячее гулевое место, и кровное и побойное, опустело.
...Спит река Таза, метут снеговые вихри, и растут белые курганы,
хороня под собой заветные тропы.
Тихо вокруг. Даже собаки умолкли.
В кабаке пусто. Тоскливо мерцает огонек. Оплывает свеча горячим
воском, и шлепают тяжелые капли мерно, увесисто, словно пробить хотят
толстые половицы. За стойкой сутулится старый кабатчик. Желтые пятна света
прыгают по сморщенному, одутловатому лицу, седые космы разметались в
беспорядке.
Напала на кабатчика печаль: отбил он на костяшках дневной доход - и
ахнул: гроши ломаные. Сбесился народишко, волной неудержимой катится с
насиженных мест, а куда - того и сам не знает.
Сладок смрадный кабацкий дух, пышет теплом жарко натопленная печь.
Вспотел кабатчик, размяк и захрапел, склонившись на стойку.
Завизжала тяжелая кованая дверь, вздрогнули слюдяные оконца, поднял
косматую голову кабатчик, сонливо вглядываясь в темь.
Вошел рослый, крутоплечий мужик. Не торопясь, снял шапку-ушанку, сбил
рукавицами снежные хлопья с тулупа и шагнул к стойке. Глаза